Спасти в себе человека

01.03.2022, 5:19, Разное
  Подписаться на Telegram-канал
  Подписаться в Google News
  Поддержать в Patreon

Беседа с Андреем Кураевым о добре и зле в эпоху войны с Украиной и миром.

Озлобленность или, наоборот, отчаяние и растерянность, с которыми все мы столкнулись после начала войны на Украине, ставят нас перед проблемой добра и зла. Понятия эти вроде банальные, известные каждому с детского сада, но всякий раз, когда добро становится неотличимым от зла, непонятно, а с чем, собственно, мы имеем дело. Это мы творим добро и зло или добро и зло творят нас? Это абсолютные истины или субъективные оценки, наподобие суеверий? Меняются ли понятия добра и зла со временем, участвуют ли они в нравственном и духовном прогрессе человечества? Все это хотелось бы обсудить именно сейчас, когда каждому в нашем детском саду истории придется определиться с терминологией, понять, на чьей он стороне. Мы поговорили об этом с богословом, писателем, специалистом в области христианской философии, проповедником, дьяконом Андреем Кураевым.

Петр Саруханов / «Новая газета»

— Отец Андрей, вы наблюдаете за тем, что происходит сегодня с Россией и миром. Можете передать свое ощущение от новостей?

— Мне горько потому, что возраст у меня такой, что я не уверен, что переживу нынешний консенсус. Что увижу Россию, которая иначе понимает себя и свое место в мире. Пока что я вижу реализацию худшего сценария. Потому что в девяностые годы мир был реально многополярным, что бы там ни говорил по этому поводу наш президент. Да, был очевидный полюс — США. Но были и два других полюса, которые набирали силу, — Китай и Исламский мир. Для РФ это был важный выбор — к кому присоединиться.

Совершенно понятно, что культурно и исторически нам ближе всего мир Запада. Мир Европы. Казалось, что мы, пусть и зигзагами, но туда и идем, в чем-то запаздывая, ну, скажем, на тридцать лет. Но это было не так уж и страшно. Была и другая перспектива, учитывая немалую роль традиционных исламских народов в России, а потом еще и наплыв мигрантов — может быть, мы станем Московским халифатом, частью Исламского мира, который, кстати, говоря, разнообразен, — это мир от афганских талибов (движение признано террористическим и запрещено в РФ) до шейхов Персидского залива, учившихся в Оксфорде. Ну и третий вариант — стать колонией Китая, превратиться в Московский обком КПК.

Я думаю, что реально Путин избрал именно этот вариант. Потому что, отрезав сегодня все контакты с Западным миром — и нравственные, и экономические и финансовые, — он оставляет для себя единственную возможность сотрудничества и торговли с Китаем. Китайцы — очень жесткие переговорщики, особенно когда они понимают, что нужны и альтернативы им нет. Так что выгодой для РФ интеграция в китайскую экономику и политику точно не обернется. Мы здесь будем пристяжными, Китай же в этом союзе будет лидером.

Все помнят эту недавнюю замечательную фотографию Путина в Пекине на открытии Олимпиады: такой одинокий человек, мерзнущий на трибуне. Вот это и есть картинка будущего Путинской РФ в составе Китайского глобуса.

Фото: Валерий Шарифулин / ТАСС

И это только часть сложностей, которые нас ждут. Дальше — новые тридцатые годы. Напомню их логику. Встанем, что называется, по-марксистски по ту сторону добра и зла. Попробуем понять логику Сталина, а не просто честить его людоедом. Ее отправной точкой стала «большая военная тревога 1927 года». К этому году троцкистский Коминтерн довел до красного каления англичан, да и всех остальных своими постоянными революционными выходками и финансированием всевозможных протестных акций, забастовок и терактов ради приближения мировой революции. Появился реальный риск создания Европейской коалиции против Советской России. В Кремле, осознав такую перспективу, задумались: а готовы ли мы к этому? Что, если реально завтра война?

Проведя инвентаризацию, они поняли, что Красная армия сильна лишь тачанками. Танков нет, самолетов нет, нет тыла, нет заводов, нет вообще промышленности. Тогда было принято решение все делать самим. НЭП сворачивается. В Германии и США закупаются инженеры, станки, заводы, образцы военной техники, включая то, что позже станет основой Т-34 — двигатель от Bosch, подвеска от Джона Кристи. У нас в школах сегодня не рассказывают, что Днепрогэс, например, проектировал американский инженер Купер, который стал первым иностранным гражданином, награжденным орденом Трудового Красного Знамени.

Но чтобы все это позволить себе, нужны были деньги, валюта. Валютой тогда было зерно. И чтобы это зерно изъять у крестьян, началась коллективизация. Ею не все были довольны, поэтому перешли к репрессиям. Сегодня я вижу то же самое.

В голове Путина мы стоим на пороге глобальной войны. У нас опять большая военная тревога. Нам нужно модернизировать производство, армию, не говоря уже о таких мелочах, как содержание разоренного Донбасса, поддержка Абхазии, Осетии, Приднестровья. Плюс безмерный «чеченский выход». Где взять ему деньги?

Уже есть формула «народ — вторая нефть». Уже началось выкачивание денег из людей. Через инфляционную раскрутку, повышение штрафов, акцизов и налогов. Впереди — конфискация банковских вкладов. Народ будет роптать, но мы же на войне, мы в осажденном лагере. Те, кто против, — предатели и враги. Для них у родины есть только одно средство — «перевоспитание», то есть репрессии. Все логично. Но только для того, кто желает «по своему, пусть и глупому, уму пожить», места в этой логически выстроенной системе нет.

Рамзан Кадыров выступает перед военнослужащими в Грозном, 25 февраля 2022 года. Фото: РИА Новости

— Давайте тогда вернемся с той стороны добра и зла на эту. Есть у вас собственный опыт понимания этих категорий? Как рано вы вообще задумались о месте добра и зла в этом мире?

— Понятно, что представления о добре и зле вкладываются еще во младенчиков. Я помню, когда мы с отцом ходили в кино, мой первый вопрос был: «Папа, где тут наши?» Естественно, симпатии мои всегда были на стороне красных «неуловимых мстителей», ведь нас еще в детском саду готовили к 100-летнему юбилею дедушки Ленина. Но потом, лет в одиннадцать, я помню собственное удивление, когда родители уехали вместе со мной в Прагу и я был в шоке, потому что почувствовал, что не тоскую по нашим березкам, что не тянет меня назад к Отчизне (только что были со слезами просмотрены «Семнадцать мгновений весны» с песней, нормализующей тягу к далекой Родине). И вот это отсутствие ностальгии по блочно-панельной родине очень смущало воспитанного во мне внутреннего пионера, который носил красный галстук поверх пальто.

Все советское во мне было. Но, видимо, все советское включало в себя и все антисоветское. В нашем доме постоянно крутились записи Высоцкого и Галича, которые приносил знакомый капитан КГБ. Радио было настроено на чуждые голоса. Когда мы оказались в Праге (в 1973 году, когда чехи нескрываемо болезненно переживали недавнее вторжение), отец мой работал не в посольстве, не в торгпредстве, а в журнале «Проблемы мира и социализма», журнале компартий всего мира, по сути дела, в гнезде будущей советской перестройки. Мы жили не в посольском городке, а в обычном доме. Напротив нас жила семья беженца — члена Исполкома арафатовской Организации освобождения Палестины. Рядом — коммунисты из Латинской Америки, которые не могли вернуться на родину, захваченную черными полковниками. Над нами жила коммунистка из Швеции. И это были очень разные «коммунизмы». У меня до сих пор есть коллекция монет экзотических стран, которые я у всех тогда выцыганивал. Интернационализм был даже в том, что в первый раз я целовался с девочкой из Венгрии в румынском лагере типа «Артека».

Я говорю об этом к тому, что вложенная школой амальгама, в которой отлиты нормы добра и зла, со временем имеет свойство расслаиваться. С новыми опытами и встречами многое школьно-очевидное воспринимается иначе.

Опыт понимания этого феномена я получил позже, учась на философском факультете МГУ. Там были очень хорошие преподаватели истории философии. Спецкурс по Хайдеггеру нам читал Александр Львович Доброхотов. Помню, как он сказал нам задумчиво и без рисовки: «Знаете, в молодости Хайдеггер был марксистом, но потом вовремя одумался».

Я тоже любил Маркса, любил и до сих пор люблю как публициста, как свидетеля своего времени. Я даже не понимаю, почему современные культурологи забыли Маркса, зря это они. Он довольно интересно разбирает эпоху Луи Бонапарта, события современной ему английской жизни и даже Крымскую войну. Это хорошая публицистика. Но я понял это, лишь когда крестился, когда Маркс для меня был сведен со своего пьедестала «классика», когда он перестал быть тем, кто диктует и понуждает.

Маркс прекрасен как экономист и социолог масс. Но его антропология (психология) крайне скудна. С его терминологией нельзя изучать «внутренний мир человека». Тут нужен другой язык. И другая система ценностей, которая позволила бы ценить индивидуальную свободу: «Самостоянье человека, залог величия его». В русской литературной классике, в русской религиозной философии и, в конце концов, в Евангелии я для себя это и нашел.

Андрей Кураев. Фото: Анна Артемьева/ «Новая газета»

— Ваше обращение к вере было вызвано именно неоднозначностью картины добра и зла, способом понять, почему она меняется?

— Обращение к вере какой-то ценностной перемены во мне не произвело. Гуманистическая система ценностей, которая долго прорастала от Евангелия через века и века, через толщи народных культур, была мне близка и до моего обращения в 1982 году. Я просто с радостью узнал и принял корни этой системы. Тогда, сорок лет назад, мне казалось: да, существуют ясные критерии добра и зла. Но сегодня я понимаю, что любой текст, любой манифест, любой символ веры беззащитен перед своими юзерами-толкователями. Возьмите хоть декларацию прав человека, хоть Нагорную проповедь, хоть десять заповедей. Если кто-то берется их интерпретировать, то он всегда найдет способ обратить Вечное к своей сиюминутной и корыстной пользе.

Даже «возлюби ближнего твоего» мгновенно превращается в боеголовку. Достаточно спросить: «А кто мой ближний?» Или: «А что значит «любить»?» Или: «А что в ближнем действительно достойно любви?»

Может, любви достойна только вечная душа ближнего, которую надо поскорее освободить от дурного влияния вот этого греховно-еретического тела?

Фото: РИА Новости

— Текст наверняка беззащитен. Но сами по себе добро и зло могут ли быть во власти человека?

— Знаете, философ и богослов наверняка ответил бы вам: да, в мире идей, где-то у Бога, наверняка хранится эталон добра и зла. Иудеи и мусульмане верят, что на Небе есть идеально-нормативный свиток Закона или Корана. Есть даже версия, что Бог творил мир, заглядывая в Тору. Вопрос в том, через какие таможни, то есть, по сути, мытарства проходит этот Вечный Свет в подлунный мир, в мир людей. Как он проецируется в нашу здешнюю социокультурную ткань. А доходит — через посредничество людей. Так не подложит ли по пути какой-нибудь Негоро свой топор под этот ниспосланный с Неба компас?

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Источник: Новая газета


Смотреть комментарииКомментариев нет


Добавить комментарий

Имя обязательно

Нажимая на кнопку "Отправить", я соглашаюсь c политикой обработки персональных данных. Комментарий c активными интернет-ссылками (http / www) автоматически помечается как spam

Политика конфиденциальности - GDPR

Карта сайта →

По вопросам информационного сотрудничества, размещения рекламы и публикации объявлений пишите на адрес: [email protected]

Поддержать проект:

ЮMoney - 410011013132383
WebMoney – Z399334682366, E296477880853, X100503068090

18+ © 2002-2022 РЫБИНСКonLine: Все, что Вы хотели знать...

Яндекс.Метрика