Третья попытка

02.03.2021, 9:56, Разное
  Подписаться на Telegram-канал
  Подписаться в Google News

Александр Аузан — о перестройке, инициированной М. Горбачевым.

«В РФ за пять лет меняется все, за 200 лет — ничего». Эта чеканная формула Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина обозначила симптомы трагической проблемы российского исторического развития. Проблему эту неоднократно обсуждали российские мыслители, многие философы начала XX века высказывали свои соображения о том, откуда она взялась. Например, марксистский философ Георгий Плеханов, считал, что дело в специфике самодержавия и крепостничества в России, то есть институтов; а православный философ Георгий Федотов, объяснял специфику российского движения особым «московитским» культурным типом, воспроизведшимся и после большевистской революции. Кстати, и сама революция удостоилась яркого комментария одного из философов Серебряного века, сказавшего: «С февраля по октябрь 1917 года перед восхищенным русским взглядом прошли парадом все возможные партии и идеи. И что же выбрал русский человек? А то, что и имел. Царя и державу». Эта повторяемость явлений, исторических ощущений и институтов в русской истории оставалась предметом размышлений в большей степени, чем исследований, пока к делу не приступили статистики и экономисты.

Три условия успеха

В 90-е годы XX века Ангус Мэддисон (Angus Maddison) опубликовал свои знаменитые таблицы: британский статистик свел данные о валовом продукте и населении с 1820 года из всех доступных статистик стран мира. Агрегирование данных показало, что существует две траектории движения стран — траектория А и траектория Б, напоминающие первую и вторую космические скорости. Разумеется, все страны движутся и развиваются. Но одни идут низким темпом, если рассматривать длительные периоды, и хотя они могут свершать большие скачки, но потом — столь же большие падения. А другие страны, может быть, не отличающиеся высокими годовыми темпами, развиваются существенно быстрее. И разрыв между странами траектории Б, по которой движется большинство, и траектории А, где находится примерно 35 стран, все время возрастает.

Исследователи Норт, Вайнгаст и Уоллес провели глубокое сравнительное исследование истории Англии, Франции и Соединенных Штатов Америки, являющихся странами-исключениями, странами, которые вышли на особую траекторию развития. Может быть, важнейшим выводом этого исследования является открытие граничных условий — критериев, которые отделяют один социальный порядок от другого и с переменой которых начинаются 50 лет чистого времени, приводящие к высокой траектории.

Таких граничных условий три.

Первое. В странах так называемого открытого социального доступа элиты пишут законы для себя, а потом распространяют их на остальных. В странах ограниченного социального доступа все происходит наоборот — элиты пишут законы для других, а для себя делают исключения.

Второе. В странах открытого доступа элиты не делают организации под себя, ни политические, ни коммерческие или некоммерческие. А в странах ограниченного доступа организации, как правило, персонализированы и «болеют» и «умирают» вместе со своими создателями.

Третье. Вопрос о контроле насилия, всегда самый важный для элит, решается по-разному: в странах открытого доступа элиты коллективно контролируют инструменты насилия, а в странах ограниченного доступа элитные группы делят между собой инструменты насилия, превращая их тем самым в инструменты политической и экономической конкуренции друг с другом.

Ошибки выбора

Картина образования эффекта колеи, проблемы и возможности преодоления этого эффекта отражены в исторических и межстрановых исследованиях экономистов, например, Асемоглу и Робинсона (Acemoglu, Robinson). В целом, картина может быть представлена так: скорее всего, момент появления двух траекторий мирового экономического развития связан с шоковым кризисом XIV века. «Черная смерть» — катастрофическая эпидемия чумы в Европе — привела к потере почти трети населения, в основном городского, и поставила целый ряд стран Европы, включая и нашу страну (в Москву чума пришла в 1353 году), на грань гибели. В поисках выхода элиты в Западной и Восточной Европе нашли разные институциональные решения. Именно в этот момент и возникла ситуация институционального выбора и были совершены ошибки институционального выбора.

В Западной Европе, исходя из того, что дефицитным является человеческий ресурс, а испуганных рассеянных людей надо как-то привлечь к труду, уговорить заниматься земледелием и другими видами деятельности, в основу институтов положили экономическую логику стимулирования: предоставлением поля, либо части урожая, либо каких-то прав и свобод.

В Восточной Европе, не только на Руси, но и в Румынии, и в Восточных Землях Германии, нашли другое институциональное решение: силой государства закрепить дефицитный человеческий ресурс за недефицитным земельным ресурсом. И таким образом образовалась институциональная пара «самодержавие — крепостничество», которая, конечно, обеспечила экономическую деятельность, но и создала серьезные препятствия к последующему экономическому развитию.

Из первого решения впоследствии выросли Ренессанс, Новое время, промышленная революция и современный капитализм. Из второго образовалась та траектория, в которой сейчас находится большое количество стран. И оказалось, что рывки на этом пути возможны, но они не приводят к устойчивому результату и нередко заканчиваются спадом и возвращением в точку, из которой начались усилия.

Россия: три попытки

Фото: ТАСС

Но вернемся к российской ситуации. Сознание того, что РФ попала в такого рода историко-экономическую ловушку, естественно, было связано не с пониманием механизмов, а с понимаем последствий отставания страны. Институциональные реакции на нарастающее отставание, на потребность догнать ведущие страны, чтобы не утратить долю суверенитета или суверенитет в целом, в нашей стране проявлялись тремя способами. С точки зрения институциональной теории это лучше всего описывается с помощью кривой институциональных возможностей Симеона Дянкова, где левая часть кривой связана с одним видом издержек (издержками диктатуры), а правая — с другим видом издержек (издержками беспорядка). Различные варианты институциональных попыток так или иначе располагаются на этой кривой.

Первый вариант — вариант рывка. Рывка, который опирается на доступные власти инструменты, а

наиболее доступные для власти инструменты в РФ — это самодержавие и крепостничество. Используя эти инструменты, Петр I совершал свой знаменитый исторический рывок,

при этом строил промышленность на Урале, основанную не на наемном труде, как в Западной Европе, а на приписных крепостных крестьянах. Именно с использованием этих инструментов, восстановив закрепление людей в колхозной системе через двадцать лет после того, как остатки крепостного права были отменены в Российской империи, СССР совершил мобилизационный и модернизационный рывок, который привел страну к одному из наиболее видных положений в мировом раскладе.

Эти скачки совершались при помощи симбиоза самодержавия и крепостничества. Объектом экономического рывка становятся два самых эластичных фактора: труд и земля. Измождение человека и сверхиспользование земельных ресурсов, включая все виды природных ресурсов, в том числе и минеральных, становится способом вскочить в высокую траекторию. Но в результате, как правило, происходит подрыв самого тонкого и самого ценного ресурса — человеческого потенциала. Каждый раз такой рывок приводит к падению населения. И на этом штурм заканчивается, мобилизация сменяется демобилизацией. Нередко страна начинает сползать после этого, теряя те результаты, которые были достигнуты в ходе рывка.

Второй вариант, о котором, собственно, и надо говорить в связи с усилиями Михаила Сергеевича Горбачева и Перестройкой. Это попытка пройти по другой части кривой институциональных возможностей, отходя от институтов самодержавия и крепостничества и используя человека не как объект принуждения и сверхэксплуатации, а как субъекта. Разумеется, это чревато возрастанием издержек беспорядка, в том числе потери части привычных институтов, а иногда потери государства. Таких попыток на протяжении русской истории было несколько.

Первая из них и очень важная — это «Великие реформы» Александра II, которые главным, поворотным пунктом имели отмену крепостного права, а затем серию институциональных преобразований, давших в конце концов в длинной перспективе очень хорошие экономические эффекты. Политические эффекты были более противоречивыми.

Вторая попытка — это послесталинские преобразования, осуществленные руководством СССР во главе с Никитой Хрущевым, где опять-таки поворотным пунктом стало освобождение заключенных из лагерей и осуждение культа личности. В рамках этой попытки тоже были несомненные достижения, потому что нередко посеянные раньше семена прорастают именно в условиях освобождения: первый спутник, первый космический полет человека, успехи на других технологических направлениях, впечатляющий взлет культуры, превращение СССР в социальный образец для многих государств, что отразилось и в феномене кубинской революции. Все эти факты — проявления результатов второй попытки.

Третья попытка — Перестройка, 1985–1991 годы. Во всех трех попытках есть некоторые общие черты. Несомненно, был поворотный социальный пункт, связанный с освобождением крестьянства или заключенных лагерей, или с демократизацией и освобождением людей от идеологических ограничений. Безусловно, были попытки институциональных преобразований, иногда странных. Например, земство, которое сейчас нам кажется естественным явлением, вряд ли признавалось таким же в XIX веке: просвещенный англичанин сошел бы с ума от этой попытки совместить самодержавие, сословность и гражданское общество. Но это было сделано. Потому что на пути в неизведанное нередко приходится применять неожиданные инструменты, и современная институциональная теория понимает их как промежуточные институты. Но не любой промежуточный институт приносит успех.

Время Горбачева. Кооперативы, странная система выборов (первых свободных выборов, и, думаю, на протяжении последних десятилетий — самых свободных выборов) в Верховный Совет СССР — это тоже своего рода институциональные поиски на базе идеи освобождения людей и попытки превратить человека из объекта давления самодержавно-крепостнических институтов в субъекта созидательной и экономической деятельности.

Русский застой и русские фальстарты

Если возвращаться к кривой институциональных возможностей, то риски, связанные как с первым вариантом рывка и потом подрывом человеческого потенциала, так и со вторым вариантом со сложными и странными преобразованиями, чреватыми издержками беспорядков, продиктовали возможность третьего варианта, который, вообще говоря, является преобладающим в русской истории. Подавляющее большинство российских правителей должны быть отнесены в современной терминологии к лидерам «застоя». Они исходили из того, что «кривая вывезет», что случайные обстоятельства — повороты мировой истории, изменения цен на те или другие ресурсы — позволят РФ сохранять свое значимое положение в мире, а им — сохранить свою власть. Еще в XVIII веке фельдмаршал Миних выразил эту идею предельно четко, сказав, что нет другого объяснения существования России, кроме того, что этой страной напрямую управляет Бог. Правда, ответом на эту максиму стала известная фраза Петра Чаадаева, сказанная на 50 лет позже, о том, что Бог придумал эту страну для того, чтобы показать остальным, как не надо жить… Но не будем обсуждать промыслы Божьи и вернемся от многочисленных правителей застоя к тем попыткам, которые совершались всерьез. Потому что, кроме этих попыток, всерьез были еще и фальстарты. Например, у Екатерины II и Александра I. Екатерина II начала с реформ и «Уложенной комиссии», но после крестьянской войны, известной как «пугачевщина», свернула на застойную линию. Александр I повторил движение своей бабушки и, начав с проектов Михаила Сперанского, после столкновения с Наполеоном вернулся на привычную застойную линию.

Выбор Горбачева

Почему Михаил Горбачев решился не на имитацию и фальстарт, не на привычную роль лидера «застоя», а на чрезвычайно рискованный исторический поворот? И риски, признаем теперь, были действительно очень серьезными и привели к тяжелым последствиям. Можно ли считать, что он случайно оказался во главе страны во время этого исторического поворота? Я не думаю, что это так, потому что

снижающийся ресурс СССР позволял тем не менее еще длительное время продолжать «застойное» управление. Можно сказать, что кислорода, если не двигаться, хватило бы еще на пару десятилетий.

А вот если совершать рывок, то кислорода было, конечно, недостаточно. И Горбачев неоднократно говорил, что это предмет сознательного выбора, причем выбора, который, на мой взгляд, был на уровне лучших идей своего времени.

Фото: ТАСС

Для меня очень важным является факт, сообщенный Михаилом Сергеевичем в его биографических книгах, о том, что, когда он ходил в общежитие МГУ на Стромынке в комнату, где жила Раиса Максимовна и три другие девушки, в эту же комнату ходили еще три человека: Мераб Мамардашвили, Зденек Млынарж и Юрий Левада. Молодой Михаил Горбачев, сельский механизатор, дошедший до аспирантуры юридического факультета, оказался в конкуренции с тремя крупнейшими будущими интеллектуалами Европы. И когда я спросил у Михаила Сергеевича об этом, по-моему, очень важном факте, президент очень оживился и сказал мне:

— Ты знаешь, как у девчонок глаза горели, когда Мераб Мамардашвили им про «Капитал» Маркса рассказывал? Я подумал: «Я все это прочту и пойму!» А потом понял, что они запрещенные книжки читают, и стал читать запрещенные книжки.

Видимо, именно тогда проявился тот человеческий потенциал, который потом реализовался в Капитане Перестройки. А Раиса Максимовна в этом участнике конкуренции увидела человека, который способен из последнего Генерального секретаря стать первым Президентом.

Предпосылки и ограничения

Теперь пора уже говорить непосредственно о Третьей попытке, и том, что можно, а чего нельзя было сделать в рамках этой фазы исторического поворота. Если использовать то, что наработано нынешней институциональной теорией и что не было известно участникам Перестройки в 80-е годы, то некоторые из предпосылок были достаточно хороши. Например, если мы посмотрим на граничные условия социальных порядков, упомянутые выше, на три граничных условия, которые отделяют один порядок от другого и обозначают длинную траекторию выхода на высокие результаты роста, то два условия из трех были обеспечены до Горбачева.

СССР был страной деперсонализированных организаций. Ленин умер — партия живет, Сталин умер — партия живет. А также живут профсоюзы, комсомол и так далее. Это возникло не благодаря чьим-то благим мыслям, а стало обратной стороной репрессий 30-х годов. Когда главу организации в любой момент могут в наручниках вывести из кабинета, вряд ли стоит персонализировать организации и приспосабливаться к личным свойствам руководителя. И это стало нормой. Нормой, которая с точки зрения институциональной теории полезна для движения.

Контроль над насилием — это достижение послесталинских времен, когда члены Политбюро поняли, что чрезвычайно опасно своим конкурентам предоставлять какие-либо силовые службы в персональный контроль. Именно поэтому Маршал Победы Жуков был полностью устранен из общественной и политической жизни, потому что один человек не должен иметь такого влияния на вооруженные силы Советского Союза. Именно поэтому была создана система, кратко описанная фразой «ЦК не цыкнет, ЧК не чикнет», и надо сказать, что эта система работала на всех уровнях. Потому что для того, чтобы арестовать члена партии, нужно было решение парткома. Таким образом, второе граничное условие — в специфическом советском варианте — не было соблюдено. Кстати, сейчас этого достижения мы не имеем, как и первого условия. В нынешней РФ ни то ни другое не обеспечено. Однако в 80-е годы эти условия существовали, и Михаилу Горбачеву, по существу, нужно было решить задачу с третьим граничным условием: начать писать законы для себя, чтобы распространять их на остальных. Думается, что это осознавалось им очень хорошо, и попытка проведения Съездов народных депутатов, когда вся страна слушала и обсуждала принятие новых законов для себя, была очень близка к той цели, которая видится сейчас, 35 лет спустя, как правильно поставленная цель. С этой точки зрения стартовые условия были правильными, правильно вроде бы было определено и направление главного удара. Почему же не получилось?

Здесь надо вернуться к вопросу о ресурсе исторического времени, потому что в теории институциональных изменений решение этой проблемы — проблемы колеи — требует значительного исторического времени. Ресурс исторического времени может быть обеспечен либо материальными накоплениями, либо наличием духовного ресурса. С материальным накоплением к тому моменту в СССР дело обстояло уже довольно плохо. Оптимальные точки для преобразований были пропущены — сначала в 60-е, потом в 70-е годы. Именно в 60-е годы, в момент лидерства нашей страны в мировом технологическом развитии, можно было приступать к институциональным преобразованиям и совершать поворот. Но это не было сделано: косыгинские реформы были отвергнуты, ставка была сделана на ренту от самотлорской нефти, и страна ушла в глубокий убежденный застой. Но в 70-е годы была совершена еще одна ошибка, потому что мировая конкуренция с Соединенными Штатами Америки была проиграна, на мой взгляд, в результате того, что СССР не реализовал тот симбиоз с растущей китайской экономикой, который был возможен, а США реализовали этот симбиоз. С середины 70-х годов и до середины нулевых в мире практически действовала симбиозная американо-китайская экономика. Финансовые и инновационные ресурсы Америки были приложены к трудовым ресурсам и гибкому авторитарному управлению Китая. Одолеть этот тандем СССР не мог ни при каких обстоятельствах. Поэтому экономическая гонка к 1985 году была проиграна, и этого ресурса для организации поворота не было.

Теперь о ресурсе духовном, ресурсе доверия. Третья попытка в этом смысле, по сравнению с первой и второй, начиналась в чрезвычайно трудное время. У Александра II был значительный запас легитимности. У Никиты Хрущева был значительный запас идеологии, которая еще не была полностью отвергнута страной. Тот же Дуглас Норт отмечает, что идеология является чрезвычайно важным культурным ресурсом, который позволяет решать так называемую проблему безбилетника (уклонения человека от участия в общих делах), облегчает достижение консенсусов и так далее. Это было в 50-60-е годы, но уже не было в годы 80-е. Поэтому доверие не могло быть обеспечено накопленным культурным ресурсом, легитимностью самодержавия или коммунистической идеологией. Его нужно было искать во взаимодействии реальных стейкхолдеров.

Главный неуспех Перестройки, или «Герои поражения»

Надо сказать, что

Михаил Сергеевич Горбачев в течение семи лет показывал, на мой взгляд, чудеса искусства политического маневрирования — находясь практически непрерывно в меньшинстве,

он обеспечивал все же определенную линию движения страны. Но основную проблему с элитами и населением — проблему доверия — Горбачеву решить не удалось. Важно понять почему, потому что это относится не только к его личным неуспехам. Поскольку в преодолении эффекта колеи не меньшую роль, чем создание промежуточных институтов, играет культура, то важно понять специфику культуры, в которой приходится действовать реформаторам.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Источник: Новая газета



Смотреть комментарииКомментариев нет


Добавить комментарий

Имя обязательно

Нажимая на кнопку "Отправить", я соглашаюсь c политикой обработки персональных данных. Комментарий c активными интернет-ссылками (http / www) автоматически помечается как spam

Политика конфиденциальности - GDPR

Карта сайта →

По вопросам информационного сотрудничества, размещения рекламы и публикации объявлений пишите на адрес: [email protected]

Поддержать проект:
Яндекс.Деньги - 410011013132383
WebMoney – P761907515662, R402690739280, Z399334682366, E296477880853, X100503068090

18+ © 2002-2021 РЫБИНСКonLine: Все, что Вы хотели знать...

Яндекс.Метрика