Лобстер счастья

14.05.2020, 22:07, Разное


Бывший главный редактор «Известий» делает в Нью-Йорке бургеры и рассуждает о мечте, курице-гриль, Путине и космосе.

Таких, как Владимир Бородин, называют вундеркиндами. Он, конечно, давно уже не ребенок, но многое в жизни узнал гораздо раньше остальных. В 12 лет он попробовал стать публицистом, в 26 стал главным редактором «Известий», а потом — газеты «Труд». В 30 с небольшим бросил журналистику и уехал в Америку. В Нью-Йорке он управляет довольно популярным рестораном «Бургер и лобстер», который открывал, не имея ни опыта, ни связей. О чем говорить с таким человеком? Решили: начнем с основ бытия, а там — как пойдет.

Владимир Бородин. Фото: facebook.com

— Владимир, судя по тому, что о вас говорят и пишут, все у вас в жизни получается, причем чуть ли не с детства. Вы даже были самым молодым главным редактором газеты «Известия» в истории человечества. Потом вам удалось плюнуть на журналистику, живете вы теперь в Нью-Йорке, управляете успешным рестораном, сведения о том, что вы испытываете великорусскую тоску, не поступают. Давайте поговорим с вами о счастье?

— Супер. Буду сейчас напрягаться. Вопрос немного застал меня врасплох. Про счастье лучше общаться, наверное, с мудрецом, а мне придется сбивать с себя звериную серьезность, иначе получится просто смешно.

— Так а что вам сбивать. Вот родились вы в Вятке. Это ли не счастье?

— Семья моя оказалась в Вятке, потому что папа мой — режиссер. Он уехал с мамой и старшей сестрой работать главным режиссером Кировского ТЮЗа. Вообще семья — это отдельная тема для меня. И мама и папа мои родились в Китае. Папа в Циндао, мама в Шанхае, но оба выросли в Шанхае, они одноклассники, учились в школе при советском консульстве, сидели за одной партой. Потом их семьи после смерти Сталина вернулись в Советский Союз, они жили в разных городах, а потом во взрослом возрасте встретились в Москве.

Фото: Сергей Мостовщиков / «Новая газета»

Папа окончил ГИТИС. Дипломный спектакль он поставил в Смоленске и после этого не мог найти работу — попал в число неблагонадежных режиссеров нового поколения. Послонялся, помыкался. Вятка, Кировский ТЮЗ — единственное, что ему предложили, а он с радостью согласился. До сих пор вспоминает это время как абсолютную сказку и свободу. Там он стал полноценным художником. А потом уже его пригласили в Москву.

Родился я действительно в Вятке, но меня рано перевезли оттуда: мне было полтора года, я ничего не помню. Но когда мне было лет двенадцать или тринадцать, мы поехали с папой вдвоем в Киров то ли на юбилей ТЮЗа, то ли кого-то из его друзей. Так вот, семейная байка гласит, что на обратном пути в поезде я стоял и плакал. Папа спросил меня, что случилось. Я ответил: не хочу уезжать. А почему ты не хочешь уезжать? И я говорю: потому что здесь снег белый и люди хорошие. Так вот,

чистый снег и чистые люди — это до сих пор мое детское представление о счастье. Может быть, слишком такое поэтическое…

— Да нет, вполне отчетливое. Что-то к этому прибавилось после того, как вы оказались в Москве?

— Я поменял семь детских садов, пятидневки, пионерские лагеря — я был очень социализированный молодой человек. Мама и папа работали, меня надо было куда-то приткнуть. Из таких ярких впечатлений я помню, как дома играл в маджан. Все вокруг называют эту игру маджонг, а я очень ревную, потому что меня с детства научили, что это маджан. Это была такая коробка из красного дерева, привезенная родителями еще из Китая. Я ее ставил, и это была сцена. А фишки из слоновой кости у меня были артисты. И я играл в театр.

Вообще в театре с папой я провел в детстве очень много времени. Потерял там свой первый зуб. Ходил по всем цехам. Сидел на всех репетициях. Лет, наверное, в десять играл в массовке спектакля «Долгое-долгое детство». Дело происходило в каком-то узбекском ауле. Там была сцена жатвы, и все во время жатвы свистели. Я за лето тоже научился свистеть, посвятил этому все каникулы. И как только я научился, папа закрыл этот спектакль.

То есть я мечтал быть актером. И лет примерно в двенадцать я понял, что актером я буду очень плохим. Я так сказал папе: когда ты меня попросишь, я не смогу заплакать или засмеяться. И все. На этом моя карьера актера закончилась. И началась карьера журналиста.

— Каким образом?

— Очень просто. Этот образ назывался — дядя Юра Щекочихин (Юрий Петрович Щекочихин — один из самых известных советских и российских журналистов, писатель, драматург. Работал в знаменитой когда-то «Комсомолке», был заместителем главного редактора «Новой газеты». — Ред.). Они с папой дружили. Он писал пьесы, в театре его звали Щекочехов. Я всегда сидел и слушал, раскрыв рот, их с папой разговоры, истории из командировок Юрия Петровича. Он для меня до сих пор — образ смелого, романтичного, идеалистичного, отважного журналиста, который помогает людям и меняет мир к лучшему. И я хотел оказаться в ряду таких людей. И дядя Юра помог мне с этим единственный раз в жизни. В двенадцать лет он меня устроил на практику в «Алый парус» (легендарная рубрика о подростковых проблемах в «Комсомольской правде». — Ред.). Я там, кажется, так ничего и не написал, но мне очень понравилась печатная машинка, у которой была специальная кнопка: ты на нее нажимал, и она сама замазывала то, что ты только что напечатал. Это произвело на меня очень сильное впечатление.

— А вы не пытались понять, почему у вас в жизни все так рано получалось? Только, казалось бы, родились, научились свистеть, а у вас уже печатная машинка с замазкой и дядя Юра Щекочихин. Только попробовали что-то напечатать и уже — главный редактор «Известий».

— Не знаю. Мне кажется, все это могло быть возможно только в это время и только в России.

Представить себе, что здесь в Америке в 26 лет можно стать главным редактором какого-нибудь национального медиа, тем более печатного, просто невозможно.

Наверное, я просто попал во время сумасшедших круговоротов и скоростей. Каждый день, каждый час происходило слишком много всего невероятного, и это было нормой.

— Ну вы жили в это время не один, были и другие люди, но у них ничего похожего не вышло. Может быть, вы с детства несли в себе нечто такое яркое, невероятное, что дало себя знать в процессе круговорота?

— Конечно, есть какие-то яркие пятна, картинки. Я вот помню, что зарабатывал первые свои деньги простым способом: расклеивал на заборах объявления «Печати и штампы» и мыл стекла машин на перекрестках. И вот я семье на новый год сделал подарок. Пошел в супермаркет на Новом Арбате и купил курицу-гриль и двухлитровую бутылку кока-колы. Я помню этот эпизод, как будто это было час назад. И запах, и цвет, и сам жест. Надо знать моих родителей, конечно. Естественно, это был праздничный стол, и на этом столе не было ничего, кроме этой курицы и бутылки кока-колы. Не знаю, насколько это определило мое будущее, но это делало меня счастливым, это абсолютно точно.

Фото: Сергей Мостовщиков / «Новая газета»

— А что-то делало вас не таким уж счастливым? Вот, например, любопытен эпизод вашего ухода из родимой журналистики.

— Я журналистику действительно любил и больше не люблю. Я помню, разумеется, все свои заметки, все эти яркие моменты, когда журналистика стала для меня средой обитания. Помню, в восемнадцать лет я работал в «Известиях» и приехал в село Костин Лог в Алтайском крае, километров триста от Барнаула. Для меня до сих пор это синоним жопы мира, а там, между прочим, выбирали главу села. Я приехал писать про эти выборы и заболел. Ходил с высокой температурой по кандидатам, и они меня лечили. Они были взрослые люди, а к ним приехал больной 18-летний московский корреспондент. И вот они меня — кто медовухой, кто банькой, кто самогоном. А в итоге главой выбрали единственного на весь район педиатра, а когда выбрали, поняли, что педиатра в селе больше нет. Конечно, мне хотелось этим жить, об этом писать. Но были потом и другие, менее радостные картинки. Помню две из них.

Первая, когда я стал сам себе отвратителен. Был новогодний президентский прием в Кремлевском дворце. Я тогда работал уже главным редактором и генеральным директором газеты «Труд». Я сбежал с этого приема и на абсолютно пустом эскалаторе спускался один в абсолютно пустое фойе. И вот я еду и чувствую себя дояркой. Как будто вокруг советские времена, и я выписан сюда по квоте: вот привезли в Кремль пять доярок, шесть казахов, немного от научной интеллигенции и чуток героев соцтруда. Никаких моих заслуг тут нет и не может быть, вообще ничего не может быть, потому что ничего не меняется.

Вторая картинка — это встреча с Дмитрием Медведевым, который был тогда еще президентом России. Встреча была где-то на Рублевке, но не в резиденции, а где-то за ужином. Медведев и человек пятнадцать главных редакторов. Я был очень глупым за этим ужином и верил в Дмитрия Анатольевича, как в окно возможностей. Встреча длилась часа три как минимум. И когда я оттуда уехал в Москву, в машине минут за двадцать я понял, что никакой разницы между Путиным и Медведевым нет, Путин даже более органичен, чем Медведев. Они поменяются местами, и как минимум до 2024 года ничего в РФ происходить не будет вообще. А это был 2010-й, кажется, год. То есть пятнадцать лет пустоты!

А мне уже тридцать с небольшим. И я подумал: блин, да какого хрена?!

Я, кстати, про эту рокировку поспорил тогда с моим нынешним партнером Мишей Зельманом, и как видите, выиграл этот спор.

— На что хоть спорили, если не секрет?

— Кажется, на ящик шампанского.

— Давайте тогда поговорим о том, что было после. Я немного читал о ваших приключениях в Нью-Йорке и об открытии там ресторана Зельмана «Бургер и лобстер», которым вы управляете. Про все вот эти трудности с получением алкогольной лицензии, про ваши встречи с местными добрыми самаритянами, с советом жителей, которые разрешили вам, приезжему из русской тундры, открыть на районе огромную кабачину, про то, что у вас все время срабатывала пожарная сигнализация и что все шло не так. Ну и про огромный успех вашего заведения. Если суммировать все эти эпизоды познания чужбины, есть в остатке какие-то базовые, существенные ценности, к которым вы там приобщились, пока мы тут сидим с Путиным и без выигранного вами ящика шампанского?

— Ох. Ну я буду сейчас, как это тут называют, громко думать вслух. Потому что каждый день — открытие. Это ведь очень смешно. Я Америку очень люблю с самого детства, но до того, как сюда переехал, в Америке не был ни разу. Я же защищал кандидатскую свою диссертацию по американским президентским праймериз. То есть я был такой классический советский специалист, который никогда не видел и не чувствовал того, в чем он так хорошо разбирается. И вот живу в Америке уже семь с половиной лет и до сих пор меня удивляет все, что я здесь вижу.

Ресторан «Burger & Lobster» в Нью-Йорке. Фото: tripadvisor.com

Ну вот сейчас все сидят по домам — коронавирус. Дети учатся дома, школы закрыты, но детские дни рождения никто же не отменял. И вот вчера был день рождения у одноклассника моей дочери. Слушайте, я впервые увидел, что такое caravan party. Значит, именинник с родителями стоит у обочины, а мимо них проезжают машины, из люков и окон которых высовываются дети и машут имениннику, показывают ему какие-то поздравительные плакаты, которые они сделали, все обвешано шариками. И моя дочь тоже высовывалась, махала этому Филиппе. Разве это не потрясающе?

Или вот другая история с моим старшим сыном. Была у него в свое время вечеринка у нас дома, так называемая open party. Я живу за Нью-Йорком, в таком совсем небольшом городе, почти деревне. И вот публично объявляется, что у Алекса Бородина вечеринка, а дальше ты уже не контролируешь ситуацию, количество людей и так далее. У нас, например, было триста человек. И что тебе делать? Ты идешь в полицейский участок и говоришь: па-ма-ги-те!!! И они дают тебе заполнить специальную форму, и ты как бы нанимаешь пару полицейских, которые обеспечивают безопасность. Официально, за деньги, после своих смен. Счет потом высылает город, и ты выписываешь чек, и все. Я до сих пор этим тоже потрясен.

Что же касается моей работы и ресторана, то это настоящее счастье. Наверное, меня слишком мотануло, так я испугался в свое время себя-доярки. Но именно тут, на кухне, я вдруг понял, что сделать что-то вкусное и увидеть, как незнакомый человек получает от этого удовольствие, это что-то простое, но необычайное. Это сильные, искренние эмоции. Масса эмоций.

Когда я только ушел из медиа, я считал, что все на свете — медиа, все. Компании, политика, весь мир — это одно огромное медиа. А сейчас я считаю, что все на свете — ресторан. И

ресторан, в отличие от медиа, — гораздо более прямой путь к тому, чтобы сделать человека счастливым.

Это лучше, чем газета, которая каждый день печатает хорошие заметки.

— То есть счастье — это лобстер.

— Ну например. Да. Если мир — это рестораны, то все хорошее в нем — это, очевидно, лобстер.

Фото: instagram.com

— А что такое в этом мире коронавирус?

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Источник: Новая газета



Последнее из рубрики: Разное


СМОТРЕТЬ КОММЕНТАРИИКомментариев нет

Политика конфиденциальности - GDPR

Карта сайта → новости рыбинска

По вопросам информационного сотрудничества, размещения рекламы и публикации объявлений пишите на адрес: [email protected]

Поддержать проект:
WebMoney – P761907515662, R402690739280, Z399334682366, E296477880853, X100503068090

18+ © 2002-2020 РЫБИНСКonLine: Все, что Вы хотели знать...

Новости Рыбинска